Иероглифы: прошлое, настоящее, будущее [Fakir#03.03.06 23:45]

Интереснейшая статья о китайских иероглифах, их истории и современном значении в жизни Юго-Восточной Азии.
Здесь - ссылка на полный текст и отдельные выдержки.

http://if.russ.ru/issue/13/20030706_lan.html

Прошлое, настоящее и будущее иероглифической письменности
Андрей Ланьков

Несмотря на почтенный возраст, иероглифика, скорее всего, просуществует еще очень долго, хотя преимущества простых в изучении алфавитных систем письма очевидны. В чем же причина приверженности китайцев (и некоторых соседних народов) иероглифике, почему она просуществовала почти без изменений так долго, какова ее культурная роль в прошлом и сейчас?

Впрочем, перед тем как попытаться ответить на эти вопросы, надо остановиться на некоторых мифах российского массового сознания, которые связаны с иероглификой. Точнее, это не столько мифы, сколько полумифы - все они, наряду с ошибками, содержат в себе и некоторые элементы правды.

....

Полумиф 3. Для того чтобы быть грамотным, необходимо знать 10-15 тысяч иероглифов. Разумеется, чем больше иероглифов человек знает, тем лучше, но для жизни и работы более чем хватает четырех тысяч знаков - именно столько, по данным исследований, знает среднестатистический китаец с высшим нефилологическим образованием. Даже китайские филологи традиционной школы, которые держали в голове фантастические объемы текстов, редко знали больше 10 тысяч иероглифов.

....

Далее - некоторые выдержки

О происхождении некоторых китайских иероглифов:
"Женщина под крышей" означает "мир, спокойствие", соединенные в одном символе изображения трех телег - "грохот", а трех женщин - "разврат".

С незапамятных времен иероглифика выполняла важную политическую функцию - она обеспечивала единство Китая. Самая многонаселенная страна мира с давних времен состоит из множества очень разных регионов с населением, говорящим на "диалектах", которые в других местах, безусловно, считались бы совершенно самостоятельными языками. Впрочем, грань между диалектом и языком вообще не лингвистическая, а социально-политическая (кто-то хорошо заметил по этому поводу: "диалект - это язык без армии и полиции"). В любом случае семь больших диалектных групп, на которые распадается современный китайский язык, разошлись еще в начале нашей эры, то есть они отличаются друг от друга больше, чем славянские или романские языки, и, разумеется, совершенно не взаимопонимаемы (в устной форме).

писание на местных языках обычно воспринималось как занятие легкомысленное и несерьезное, полезное в лучшем случае для просвещения простонародья. В самом Китае примерно так же относились к разговорному языку и к текстам на нем. Все, что принадлежало к сфере высокой культуры и государственной идеологии, писалось только на вэньяне. В этом отношении он играл такую же роль, как и латынь в средневековой Европе. Сходными были и причины такого положения вэньяня - подобно латыни он был в первую очередь языком Священного Канона, то есть языком Конфуция и его ранних комментаторов. Впрочем, существовало и немаловажное отличие: если на латыни и говорили и писали, то на вэньяне - только писали.
Знание вэньяня на протяжении по меньшей мере полутора тысячелетий служило на Дальнем Востоке главным показателем принадлежности к цивилизованному миру. Строго говоря, разница между "варваром" и полноценным цивилизованным человеком заключалась именно в том, что цивилизованный человек владел вэньянем и был в состоянии читать, понимать и интерпретировать тексты на этом языке. При всем своем высокомерии по отношению к "варварам" жители Восточной Азии не были расистами в современном смысле слова: если араб или перс, русский или индиец осваивали китайскую (точнее, общевосточноазиатскую) письменную культуру, они автоматически переставали восприниматься как "дикари", становились своими и вполне могли рассчитывать и на государственную карьеру, и на вхождение в ряды интеллектуальной элиты региона. Примеров тому известно немало. Кто помнит, что выдающийся мореплаватель Чжан Хэ был этническим арабом?

Поэтому в старые времена образованный японец, встретившись с образованным вьетнамцем, доставали кисточку с тушечницей и начинали писать. Так же зачастую "разговаривали" друг с другом и китайцы из разных провинций. Для такого общения даже существовал специальный термин - "беседа кистей".

Эта ситуация означала, что труды вьетнамских философов легко читались их японскими коллегами, а красоту стихов корейского поэта могли оценить на всем огромном пространстве от Эдо до Ханоя. Дальний Восток имел единую "высокую" культуру - как, кстати, и средневековая Европа. Разница заключается в том, что латинско-католическая Европа была сметена Реформацией почти пять веков назад, а распад восточноазиатской конфуцианской цивилизации произошел только в последние полтора столетия.

Влияние иероглифики сказалось не только на элитах. Удельный вес китайских заимствований в современных языках Восточной Азии огромен - от 50 до 90 процентов (в зависимости от типа текста)! Такой доли заимствованных слов не найти, пожалуй, ни в каких языках за пределами региона. Из китайского заимствована буквально вся общественно-политическая и почти вся техническая терминология.

Наименее радикальными реформы были, пожалуй, в Японии. Ни в одной стране за пределами самого Китая иероглифика не распространена сейчас в таком масштабе. Японцы пишут смешанным письмом, в котором китайская иероглифика используется для записи корней слов, а многочисленные суффиксы, окончания и приставки записываются алфавитными знаками. Впрочем, в послевоенные годы иероглифы применяются все реже, и вдобавок их число стремятся ограничить. С 1946 года министерство просвещения стало публиковать списки рекомендуемых к использованию иероглифов. В действующем сейчас списке содержится 1945 знаков.

Подобный переход не является необычным - в конце концов, нечто похожее произошло и в Европе на заре Нового времени, в XVI-XVII веках. Однако в Западной Европе переход с латыни на национальные языки занял два-три столетия, в то время как в Восточной Азии на это потребовалось от 40 до 70 лет. И в Корее, и в Китае мне не раз приходилось сталкиваться с такой ситуацией: в семье хранятся письма или иные документы, написанные прадедом или даже дедом, но никто больше не в состоянии их понять, а иногда (в Корее) и толком прочесть. Фактически весь массив старой "высокой культуры" за исторически ничтожный срок стал недоступен для следующих поколений.

Надо сказать, что подобная ситуация во многом соответствует планам тех, кто столетие назад задумывал языковые реформы. С их точки зрения, старая традиция была злом, от которого следовало радикально избавиться. В Корее и во Вьетнаме конфуцианские книжники часто были среди руководителей антиколониального сопротивления, так что колониальная администрация считала "деконфуцианизацию" политически полезным делом (особенно заметно это было во Вьетнаме). Однако с колониальной администрацией в итоге согласились и местные националисты, которые стали набирать силу и влияние в начале XX века.

Для реформаторов и внимавшей их словам китайской, корейской и вьетнамской молодежи первых десятилетий XX века конфуцианство ассоциировалось с бездумной схоластикой, с отсутствием гражданских прав, с подавлением частной инициативы и творческой энергии. Сейчас, спустя столетие, многие (не все!) из этих обвинений выглядят надуманными, но тогда именно в несовершенстве собственной традиционной культуры и идеологии интеллигенция Дальнего Востока стала искать причины недавних неудач своих стран. В целом такой подход оказался куда более плодотворным, чем подход, укоренившийся в странах Ближнего Востока, где предпочли переложить ответственность на судьбу, интриги коварных врагов и забвение древнего исламского благочестия.

Наиболее радикальные реформаторы в Китае даже считали, что корни зла следует искать глубже - в китайском языке как таковом! По их мнению, сам язык был не приспособлен для передачи "современных" понятий и идей. Некоторое время в радикальных кругах Китая всерьез обсуждалась идея замены не только письменности, но и языка. В качестве кандидата обычно предлагался эсперанто, который не был скомпрометирован своими связями с той или иной империалистической державой - отсюда, кстати, сохранившаяся и поныне популярность этого искусственного языка в Китае.

Старая художественная литература на современные языки переводилась довольно широко, но при этом предпочтение обычно отдавалось тем авторам, которых задним числом интерпретировали как "национальных". Иначе говоря, во Вьетнаме переводили в основном те произведения на древнекитайском, которые были написаны вьетнамскими авторами, в Корее же отдавали предпочтение авторам корейским, в Японии - японским и т.д. Такая политика вполне понятна - с начала XX века в регионе на смену конфуцианскому универсализму пришел национализм. Однако круг чтения старой интеллигенции был иным: образованный кореец (или вьетнамец, или японец) прошлых веков, берясь за книгу, не особо интересовался тем, где жил ее автор.


Куда сложнее обстояли дела в самом Китае. Творцы китайской языковой политики столкнулись с проблемами, решения которых они до сих пор так и не нашли. Первая задача - отказ от древнекитайского (вэньяня) и перевод письменных текстов на разговорный язык - была решена еще в 1920-е годы. Ее решению способствовало то обстоятельство, что разговорный язык все-таки и ранее использовался в письменном варианте, хотя и в куда меньших масштабах, чем вэньянь.
Однако отказа от вэньяня было недостаточно. Всем было ясно, что переход к массовому образованию должен сопровождаться не только переводом обучения на разговорный язык, но и существенным упрощением письменности. Дети в странах с алфавитной письменностью осваивают основы грамотности за несколько месяцев, а в Китае на это уходит 2-3 года. В течение этого времени дети овладевают запасом иероглифов, который достаточен для чтения простейших предметных учебников. Наиболее очевидным решением был бы переход на алфавит, но это означало бы признание того факта, что единого китайского языка не существует. Для того чтобы обеспечить обучение, следовало бы печатать алфавитные учебники на десятке диалектов. Понятно, однако, что учебниками дело бы не ограничилось: очень быстро возникли бы местные культуры на местных языках, причем тексты, изданные в одной провинции, были бы совершенно непонятны соседям. Короче, введение алфавита означало бы, что от былого языково-культурного единства Китая очень быстро не осталось бы и следа. Политически этот шаг, вероятнее всего, повысил бы шансы на распад страны, так что в пользу полного перехода всех китайских диалектов на фонетическую письменность высказывались лишь самые отъявленные радикалы (и некоторые иностранцы, на взгляд которых Китай и так несколько великоват).

Тем не менее переход на алфавит остается - теоретически - дальней стратегической целью языковой политики КНР. Именно в этой связи в 1957 году был официально утвержден алфавит пиньинь, который сейчас, в частности, используется для латинских транскрипций китайских слов (любопытно, кстати, что на его развитие большое влияние оказал экспериментальный латинский алфавит, созданный для китайских рабочих в СССР в 1930-е годы). Его изучение является обязательным в школе, но на практике pinyin используется в основном в транскрипционных и учебных целях.

Для большинства китайцев обучение северокитайскому диалекту фактически означает обучение иностранному языку, а перевод всех китайцев на этот диалект можно сравнить, например, с переводом всех нынешних носителей романских языков на, скажем, французский. Понятно, что подобное мероприятие требует огромных затрат и времени - даже если оно не встречается с серьезным политическим сопротивлением. Впервые осуществлением такой программы занялись коммунисты. С середины 1950-х годов обучение в городских школах по всей стране было переведено на путунхуа (хотя в начальных классах по-прежнему используется и диалект).

В этой обстановке китайское правительство пошло на полумеры, и в 1956 году было принято решение об упрощении иероглифических знаков. ... Упрощения особенно активно внедрялись при жизни Мао, который хотел войти в историю как инициатор первой за две с лишним тысячи лет реформы китайской письменности

В последние десятилетия впечатляющие экономические успехи Восточной Азии привели к тому, что местная интеллигенция стала куда терпимее относиться к собственному прошлому и собственным традициям. Оказалось, что они не мешают экономическому развитию, а возможно, даже и помогают ему. Крепнущие связи между странами Восточной Азии также способствуют повышению интереса к иероглифике - ведь чем больше иероглифов в какой-нибудь инструкции или руководстве, тем легче его понимают в соседней стране. Вдобавок появление компьютеров разрешило одну из самых дорогостоящих проблем, связанных с иероглификой, - сложность машинописи и типографского набора.